Борис Гребенщиков. Лес. роман

РОМАН, КОТОРЫЙ ТАК И НЕКОНЧЕН, Я ЛЮБЛЮ СТРАННОЕ, МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ПОЙМЕТЕ, О ЧЕМ Я ГОВОРЮ, И Я ПОСВЯЩАЮ СТРАНИЦЫ, ЛЕЖАЩИЕ ПЕРЕД ВАМИ, ЛЮДЯМ, ИДУЩИМ НА ШАГ ВПЕ- РЕДИ. Б.Б.ГРЕБЕНЩИКОВ ГЛАВА 1 Вечерело. Солнце описывало последние круги над горой Крукен- берг. В зарослях кричащего камыша уже пробовали голоса молодые конопщаги. Время от времени один из них, должно быть самый моло- дой, путал строчки распевки, и тогда фууром начинал что-то серди- то бормотать, а с реки доносилось хлопанье и сопенье пожилого криппенштрофеля, который пытался перебраться на тот берег и вот уже полчаса неуклюже топтался перед водой, мутными зелеными гла- зами безуспешно смотря на мелькающих в глубине рыб. - Что-то кум Форстеклосс сегодня не торопится,- сказал старик дер Иглуштоссер своему соседу и глубоко затянулся. Старик ван Оксенбаш выслушал эту тираду, глубокомысленно поче- сал себе за ухом, поудобнее устроился на мешке с дурью, и, распе- чатав новую пачку колес, сказал, ни к кому не обращаясь: - Говорят, кум Форстеклосс что-то не торопится сегодня. Старик фон Форстеклосс почесал затекшую со сна ногу и полез в карман за часами, потом, передумав, вздохнул и тяжело поднялся с места. Старик дер Иглуштоссер проводил взглядом его удалявшиеся валенки, кокетливо обшитые поверху брабантскими кружевами. - Что-то наш кум Форстеклосс стал больно тяжел на подъем,- за- думчиво проговорил он, окутываясь после каждого слова клубами ароматного зеленого дыма. - Подъем, подъем, подъем,- встрял в разговор ревербер, высунув- шись из-за кипы пустых мешков. Старик ван Оксенбаш кинул в него колесом и ревербер весело ус- какал, зажав его в передних лапах. - Так ить тоже не сладко ему, почитай, уж лет сорок он его че- рез мост переводит, коли не больше, а погода-то нынче разная сто- ит, хорошо, ежели как сегодня - все тихо, а вон позапрошлым летом как тухлый туман стоял неделю, так он аж скафандр одевал, чтоб до места дойти, или вон давеча криппенштроффель заснул на берегу, а кум круг него ходит, щупом его шпыняет да будит, чтоб тому вовре- мя на погост дойти, тоже волнениев ему на долю хватает, хошь еже- ли здраво рассудить, так ить порядок такой вышел, что хошь-не хошь, а надо ему криппенштрофеля через мост перевести, а то иначе как же он через речку перейдет, ведь воды-то он боиться,- так сказал Оксенбаш и съел еще одно колесо. Между тем тьма сгущалась. Над Гнилой деревней поднялся огромный корявый палец и уставился в небо. С погоста Тарталак донесся чей-то сдавленный крик и два матерых прустня соскочили с гребня крыши и тяжело перебирая крыльями, полетели в ту сторону. Заскри- пел песок под ногами возвращающегося старика фон Форстеклосса. За ним тянулись унылые трипплеры, увидев сидящих стариков, они прис- мирели и побрели обратно к реке. - А что, кум Форстеклосс,- сказал старик ван Оксенбаш,- не ос- талось ли у тебя Крутой Азии? Старик фон Форстеклосс раскашлялся, затем ворчливо сказал: - У самого будто нет,- однако потянулся к мешку. Но тут старик дер Иглуштоссер подергал его за рукав: - Что-то у тебя, кум Форстеклосс, трипплеры пошаливают. А и правда, один из трипплеров не только не ушел обратно в лес, а напротив, приблизился к старикам, и вежливо стянув с головы ог- ромную засаленную шляпу с перьями, представился: - Приветствую вас, о мудрые старики. Имя мое Рип ван Винкль. Старик ван Оксенбаш недоуменно воззрился на пришельца, и внима- тельно осмотрев его с головы до ног, пришел к выводу, что выше- упомянутый вовсе не является трипплером, а даже выглядит как и подобает воспитанному модному человеку. Действительно, незнакомец был одет весьма солидно, хотя и в ма- лость заплатанный хитон. На ногах у него были добротные дорожные сапоги, кудри его были уложены в аккуратный посум, и имел он весьма приятное и усталое бородатое молодое лицо. Молчание прир- вал старик дер Иглуштоссер, который, видимо, не полностью дове- рившись своим глазам, на всякий случай осведомился: - Да уж не трипплер ли вы, о вьюнош? - Нисколько, почтенный старец, настолько нисколько, что даже отделенно не подозреваю, о каких таких трипплерах идет речь. О тех, что имеют обыкновение читать стихи с особыми голосами, или о тех, что сооружают в песках воздушного берега странные сооруже- ния, которые мудрые люди именуют чузингорой. Если об этих, то я совсем не пренадлежу к их числу. Закончив тираду, молодой человек сел на песок и веселым глазом поочередно оглядел стариков. Они между тем забили еще по одной трубочке, и, не спуская любопытных глаз с незнакомца, выпускали один за другим клубы дыма, настолько ароматного, что даже гипер- бык в зарослях стебовины неподалеку шумно запыхтел и завертел го- ловами. Старики явно не торопились нарушать молчание, и Рип ван Винкль сделал это за них: - Позвольте узнать, почтеннейшие, уж не дурь ли вы курите?- спросил он, хитро поблескивая глазом. На что старик ван Оксенбаш степенно отвечал: - Ее, вьюкан, ее. А старик дер Иглуштоссер немедленно добавил: - Крутую Азию,- и подкрутил ус, давая видимо понять, что курить Крутую Азию, сидя на собственном мешке с дурью в вечерний час на околице села Труппендорф является привелегией таких почтенных лю- дей, как он и два его давнишних приятеля. Но незнакомца не обес- куражил тон, которым была произнесена эта свитенция: - В некоторых местах, в которых я бывал во время моего стран- ствия, сказали бы, что вы, о почтенные старики, торчите по-гнило- му, - и, не давая старикам обидется на эти слова, быстро продол- жал: - Да, я могу предложить кое-что, что, может быть, вы еще не пробовали, когда я проходил провинцию Бзандай в Восточном Бхуро- патре, там ихний далай-лама подарил мне на память кусочек, на ко- тором вышиты священные слова Четвертого Гимна Раджи-Ксантпума. Вот он, этот мешочек. С этими словами он ловко достал из потрепанного мешка маленький кисет и в нем индийская конопля. Эта неслыханная речь так порази- ла стариков, что у них даже погасли трубки. А к тому времени, когда старик дер Иглуштоссер открыл было рот, чтобы сказать что-то, его трубка была набита той самой коноплей, о которой го- ворил незнакомец, более того, конопля была из того самого мешоч- ка, о котором шла речь. Что окончательно доконало почтенного ста- рика, так это то, что трубка уже дымилась. Ничего не стал он го- ворить, а только закрыл рот и хорошенько затянулся. Вновь воцари- лось молчание, которое Рип ван Винкль сразу не торопился прер- вать. А прервал его старик фон Форстеклосс, который в крайнем изумлении вложил глаза к небу, поводил в воздухе руками, и бла- женно заговорил: - Кум Иглуштоссер, кум Оксенбаш, а я ведь торчу. Но старики не ответили ему ничего и лишь продолжали дымить сво- ими длинными трубками. Только старик ван Оксенбаш повращал немно- го глазами, что очевидно означало, что он согласен со стариком фон Форстеклоссом на все 100 процентов. А Рип ван Винкль достал из своего мешка записную книжку и по- вернувшись к реке, задумчиво созерцал пейзаж. Солнце, наконец, зашло, и из болота на том берегу начал подниматься фиолетовый ту- ман, в котором время от времени что-то сверкало. Из-за поворота шоссе выползла какая-то машина, через метров 50 она остановилась, и в лесу за дорогой немедленно появились светящиеся силуэты, то ли замедленно бегущие, то ли танцующие. Машина вздрогнула, испус- тила клуб ярко зеленого дыма и тронулась с места; проехав немно- го, она остановилась, и все началось сначала. В машине явно нико- го не было. Это зрелище немало позабавило юношу, он улыбнулся и что-то записал в свою книжку, потом захлопнул ее и снова перевел взгляд на дорогу. Но долго наблюдать за этим странным методом передвижения ему не пришлось. Около самого моста из придорожного куста выскочил съюч и, глубоко стеная, перебежал дорогу перед самым носом машины. Она задрожала, окуталась клубами дыма, и сорвавшись с места, перееха- ла мост и на полной скорости изчезла за горизонтом. Все еще улыбаясь, Рип ван Винкль перевел взгляд на долину, но в это время со стороны кайфоломни донесся звон колоколов, протяжно закричали конвесторы и на горе вспыхнули синие огни, возвещая о начале вечернего симпозиума. Шум вывел торчащих старцев из состояния оцепенения, и старик дер Иглуштоссер, тщательно откашлявшись, заметил: - Да, кумовья, такого я не пробовал со времен Большого Медицин- ского Карнавала. Старик фон Форстеклосс, не открывая глаз, пробормотал: - Обои, обои, смотрите, какие большие рулоны... катятся, катят- ся,- и опять погрузился в теплые мутные воды прихода, где на его голову падали лиловые булыжники, превращающиеся в пачки невероят- но больших колес, бритвой Корзинны говорил в телефонную трубку: - Приход N2. Приход N2. и никак не мог спихнуть с себя маленьких игрушечных поросят. Но старик дер Иглуштоссер не стал выводить его из этого блажен- ного состояния, ибо много он видел всяких приходов на своем веку и хорошо знал, что приход не дверь на дереве, в которую как вой- дешь, так и выйдешь. Вместо этого он зажмурился, тщательно протер глаза, сначала левый, потом правый, вынул из кармана монокль из слоновой кости, и половину фирменного поляроида, пристаил их в должные места своего морщинистого лица. Проделав вышеописанные махинации, он воззрился на молодого ван Винкля, и в глазах его при этом, хорошо видных через упомянутые зрительные приборы, го- рел огонек интереса. - Откуда же ты пришел, о не слабый вьюнош,- спросил он, удов- летворив, наконец, свое зрительное любопытство, и придя к выводу, что несмотря на чрезмерно молодой возраст, незнакомец ему чем-то нравится. - Мой путь долог, о почтенный старец,- отвечал ему Рип ван Винкль, и облачко задумчивости промелькнуло на его челе, но оно исчезло так же мгновенно, как и появилось. И он продолжал: - Сейчас моя дорога лежит из Каменных столбов Яр-Отцара, где я провел три месяца, изучая древние рукописи секты За. - Зачем же они были нужны тебе,- снова спросил старик дер Иг- луштоссер, немало пораженный ученостью молодого странника. - Мудрецы секты За искали дорогу в дхарму,- ответствовал Рип ван Винкль и улыбнулся, ожидая новых вопросов. Но тут доселе мол- чащий старик ван Оксенбаш встрепенулся и повторил: - Дорога в дхарму. Старик дер Иглуштоссер удивленно взглянул в его сторону, ибо не ожидал от своего чудаковатого товарища никаких было реплик. Но тот не заметил этого, ибо всколыхнулось что-то в его глубинах, и весь он замер, прислушиваясь к голосам давно забытого ушедшего, которые что-то шептали в колодцах его воспоминаний. Словно в какойто полудреме он увидел себя молодого и полного сил, залитый солнцем в год Говорящей звезды, веселые дни и ночи, походы в лес, смех квянок среди изумрудных ветвей дерева и запы- ленного седого мудреца в фиолетовом плаще с пурпурным пентаэдром на четырех серебрянных цепях, он говорил: - Дорога в дхарму тяжела и далека, лишь вам она под силу, вам, у которых глаза не закованы в пелену рассудка, а сердце не зако- вано в стену здравого смысла. И забывшись, старик ван Оксенбаш повторил слова, отозвавшиеся эхом в его душе в тот далекий солнечный год. Легко найти тропин- ку, ведущую к этой дороге, а чей- то незнакоый голос продолжал за него: "стоит лишь обратить глаза к солнцу в небе души своей". Старик ван Оксенбаш медленно открыл глаза. На землю неслышно над- вигалась ночь, и сидя на песке, перед ним улыбался юноша, чей взгляд был подобен дуновению ветра. 4 ОБРЫВОК БУМАГИ Нить горизонта вожжена зарей И снова нам рассвет отдал дорогу, Мы разорвали кандалы времен, Что говорить с незнающим имен, Переступая новые пороги, Лишь только песней путь нам озари. 5 ГЛАВА 2. Перейдя мост, он остановился, и прислонившись к замшелому ог- ромному столбу, закурил, потом медленно поднял глаза и впервые увидел лес так близко; что ж, это зрелище заслуживало всех про- чуствованных эпитетов, которыми оно вознаграждалось во всех кон- цах света, причем, обычно теми людьми, которые в глаза не видели местность вокруг деревьев, а про черный лес слышали в каком-ни- будь кабаке из уст человека, который был там не больше чем они сами. И, млея от ужаса, и не понимая, они говорили об этом страш- ном лесе, лесе-беззаконнике, лесе-убийце, описывая ужасы и безоб- разия, которые он являет заблудившемуся путнику, которыми сводит его с ума. Вереща от возбуждения, брызгая слюной, махая руками, они заклинали не искать туда путей и держаться в стороне от все- го, что может быть лесом, и говорили, что, побывав там, они нав- сегда зареклись бродить по подобным местам и навсегда стерли из памяти дорогу в лес. Он стоял огромный и могучий, чистый от всей грязи слов, которые налипали на него, как будто впервые он позволил на себя смотреть человеку. Черные тени гигантских деревьев сплетались с маленьким кустарниковым гулом, в свете равномерно покачивая с кружевом па- поротников, и во мрачной глубине холодно мерцали огоньки. Винкль сидел не шевелясь, чтобы не нарушить эту беззвучную песню, которая захватила его и понесла в странном и неподвижном танце. Кольца дыма свивались и развивались, словно образовывая на мгновение надписи на ведомых языках, рисуя что-то, о чем-то гово- ря. Покурив, он встал, легко сбежал с откоса дороги и вошел в лес. ФРАГМЕНТ 2. Уинки поудобнее устроился на мягком мху, привалившись спиной к шершавой коре дерева и облегченно вздохнул. Тянуться за сумкой ему явно было лень и он прикидывал, через какое время он сможет, без особого ущерба для своего блаженства, достать оттуда сигаре- ту. Не успев еще кончить эти приятные размышления, и повинуясь, наконец, своему туманному чутью, он поднял голову и посмотрел вверх. Не то чтобы он особо удивился, нет, он скорей воспринял все как должное. Во всяком случае зрелище, представшее его гла- зам, его явно не запугало. Откровенно говоря, он даже словил на этом своеобразный кайф. Ибо, рано или поздно, ожидал чего-либо подобного, а к таким ва- риациям на тему случайности он был приучен с детства. Однако, это помогло ему отвлечься от созерцания носков своих ботинок. Рискуя вывихнуть какую-либо из конечностей, он потянулся к сумке, закурил только тогда перевел взгляд на висящего слева от него человека. Прикид его находился в той стадии поношенности, который позволял заподозрить в нем коренного жителя леса. А был тот повешенный лет сорока с окладистой бородой темного цвета, и глаза его спокойно, благожелательно были скошены на Винкля. По его виду никак было нельзя сказать, что он испытывает какое-либо неудобство от своего положения, только узел грубой веревки, тор- чащий за затылком, и малость неестественная посадка головы, наво- дили на мысль, что этот человек, мягко говоря, мертв. Винкль нетерпеливо курил, не сводя глаз с повешенного. Тот ви- сел себе и смотрел на Винкля. Где-то вдалеке послышался одинокий звук скрипки, неведомый скрипач мелодично играл гаммы сначала, и потом все более и более отрывисто. Затем замолчал и начал ка- кую-то неопределенную мелодию, судя по которой, он был человеком, не лишенным некоторых странностей. Звук скрипки оборвался и Уинки задумчиво выпустил облачко сизого дыма. - А что это он перестал играть? - спросил он. Висельник укоризненно повращал глазами. - Так ведь это эмуукский скрипач,- сказал он приятливо хрипова- тым тенорком, словно заржавевшим от долгого неупотребления. Уинки не стал интересоваться дальнейшими особенностями стиля лесных музыкантов, а помолчав немного, осведомился: - Ну, как висится? - Да хорошо в общем-то,- охотно ответил висящий,- вишу, все видно, все слышно, спокойно, никто думать не мешает, только вот иногда пить охота так ведь и дождь временами идет, глядишь, и напьешься вволю. Уинки вытащил из сумки еще одну сигарету, потом спотхватился и спросил: - Курить хочешь? - Спасибо, только мне курить как-то без кайфа,- подумав сказал висящий с оттенком легкой грусти в голосе и добавил: - Да меня, откровенно говоря, и нет вовсе. Дым синими струйками вся в неподвижном пушистом воздухе, вдали за деревьями мерцало зеленое пламя. ФРАГМЕНТ 5. Подходя к поляне, он заметил, что черные и страшные очертания деревьев совсем скрыли от него происходящее. И даже о том, что перед ним поляна, он только догадывался по всплескам голубого си- яния и звучанию инструментов. Звучали они превосходно, торжес- твенно, и полные скрытой мощи органные аккорды наплывали на мело- дию скрипок, нежно пели флейты, и только время от времени диссо- нансом ухал паровой молот. Уинки так и не смог до конца уяснить, чем же хорош этот Вискайю Фрумпельх, непревзойденный мастер игры на Хаимендском паровом молоте, хотя именно о нем шептали афиши, развешанные на каждом информационном дереве, и тщательно выписан- ные на боках неповоротливых сырвустверей. ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ СИМФОНИЙ ЭМУУКСКИЙ ЛЕГАЛЬНЫЙ ОРКЕСТР АБНУЦЕАЛЛА ИСПОЛНЯЕТ ТРЕТЬЮ СИМФОНИЮ ЛЯ МАЖОР ТЕОФИЛИУСА СЮРТЬЕСКЕРА, ПРИ УЧАСТИИ НЕПОВТОРИМОГО ВИСКАЙЮ ФРУМПЕЛЬХА. ВХОД ОБЯЗАТЕЛЕН. Уинки не решился не выполнить это странное предупреждение по поводу входа и вот теперь, подходя близко к поляне, увидел, что кроме оркестра, там никого не было. И сам оркестр представляет собой настолько необычное зрелище, что Уинки сразу забыл о види- мом отсутствии слушателей, предоставив глазам своим всласть вку- сить прелесть созерцания. Оркестр, освещенный приятным голубым освещением, был погружен в пучину исполнения. Смычки скрипачей слаженно пилили воздух, время от времени касая их струн, что про- изводило потрясающий звуковой эффект. Контрабасист, краснощекий толстяк, в декольтированном сзади розовом фраке, с такой энергией щипал струны своего огромного контрабаса, что казалось, готов вы- щипать их до основания. То, что инструмент его пытался время от времени превратиться в молодое деревце, о чем неоспоримо свиди- тельствовали зеленые листочки, прорезавшиеся на грифе, когда кон- трабас замолкал, видимо, его ничуть не смущало. Перед каждым музыкантом возвышалось странное сооружение, похо- жее на бред умирающего паука-сюрреалиста. Вглядевшись, Уинки по- нял, что эти конструкции выполняют в основном роль подставки для нот, страницы которых переворачивали порхавшие в воздухе огромные яркие бабочки. Наверху у каждой такой подставки красовалась под- зорная труба. Проследив, куда были направлены эти не совсем для симфонического оркестра приспособления, Винкль увидел главную фи- гуру вечера - на замшелом пеньке, чуть возвышаясь перед оркес- тром, находился маленький человечек, в котором по буйству движе- ний можно было безошибочно угадать дирежера. Он метался по своему пню, размахивая руками, подпрыгивая и хватаясь за голову, он ди- рижировал всем, чем мог: руками, ногами, головой, и даже, каза- лось, фалдами сюртука. Уинки попытался глазами отыскать паровой молот, столь разрекламированный в афишах, но огромный ствол дере- ва заслонял от него как раз этот угол поляны. Подвинувшись впра- во, он наступил на чью-то ногу. - Простите,- рассеянно проборматал он, пытаясь все-таки разгля- деть через густую листву виртуоза-молотобойца. - Что вы, что вы,- возбужденно прошептал этот кто-то из тьмы и без всякой паузы продолжал: - А что вам нравится? Винкль поморщился, ибо не всегда любил слушать и разговаривать одновременно, однако понимал, что молчанием не отделаться, и от- ветствовал: - Да, это весьма круто. Продолжая наблюдать за знаменитым паровым молотистом, который в это время пришел в экстаз, и, судя по всему, пытался засунуть го- лову между молотом и наковальней. Эта короткая реплика вызвала у невидимого собеседника целый шквал восторженного сопения и нечле- нораздельных комментариев, которые под конец сложились в более или менее приятные заявления о том, что Винкль очень крутой и неслабый мэн и у него, Винкля то бишь, очень крутой и неслабый вкус /музыкальный/, и что он торчит от одной из самых крутых и неслабых команд мира. Винкль поднял голову, чтобы посмотреть на разговорчивого почитателя эмуукского легального оркестра. Но в темноте разглядел только контуры собеседника, поэтому он пробор- мотал: - Ну да. И снова углубился в созерцание музыкантов. Тем временем, судя по всему, концерт подходил к концу, звуковая буря достигла своего апогея, рабочие конечности дирижера двигались с такой быстротой, что их не было видно. Несравненный Вискайю Фрумпельх корчился в судорогах у своего молота, из которого исходили звуки, похожие на предсмертный рев сумасшедшего слона. Наконец, дирижер подпрыгнул в последний раз, молот испустил струю красного пара и оркестр за- молк. Свет стал относительно ярче, и, несмотря на отсутствие слу- шателей, раздались громкие аплодисменты. Дирижер раскланялся с невидимой публикой, спрыгнул с пенька, контрбасист вытер полой своего фрака пот со лба, погладил контрабас, который аж изогнулся от удовольствия, немедленно выпустил массу зеленых побегов и безо всякой помехи стал превращаться в дерево. Меж музыкантов забегали крохотные белые человечки, разнося прохладительные напитки. Кон- церт был окончен. Чья-то рука подергала Уинки за рукав. Обернув- шись, он увидел своего разговорчивого соседа. Им оказался молодой человек лет 20 со всклоченной пышной шевелюрой, в майке, блиста- ющей всеми цветами радуги, в немыслимо модных штанах, которые в силу своей ширины делали его похожим на пальму в кадке. На лице его написана восторженность, граничащая с идиотизмом. - Потрясающе, немыслимо!- сказал он,- Правда? Слово "сказал" мало подходит для описания его манеры говорить. Скорей всего, сюда бы подошло слово "пробубнил". Уинки хотел как-то ответить, но незнакомец продолжал захлебываться словами. Довольно скоро Уинки уяснил, что незнакомец словил ломовой кайф от этого самого крутого джема в его жизни. Что он лежит в ломах и крючках, и если Уинки доверится незнакомцу в модных штанах, тот немедленно сведет его на неслабую торчальню, где можно знатно об- ломиться и пришизеть. Что ж, долго думать тут было не о чем: лес сам прислал ему провожатого. - Это прекрасно,- ответил Уинкль. - Я иду за тобой. Потом они уселись под огромным деревом, и Снупи пытался все-та- ки что-то объяснить. Уинкль тщательно внимал речам своего спутни- ка, но больше половины произносимого было настолько странным и запутанным, что впору сойти с ума. Почему, например, они должны были сидеть под деревом, в тече- ние, как минимум, часа? Уинкль так и не понял, хотя до него дош- ло, что это связано с цветом мха, стаей вистрей, гнездящихся на этом дереве, и чем-то вообще непонятным по имени вистронециум. Почему он перестал слушать и начал озираться по сторонам. В верхушках деревьев, мерцающих зеленоватым светом и потому похожих на водоросли, поднимающиеся со дна гигантского аквариума, клубил- ся туман. Может быть это был совсем не туман, ибо из него то там, то сям складывались очертания странных лиц, взирающих сверху на происходящее. Одно лицо даже уставилось на Уинки и весело ему подмигнуло, после чего сразу исчезло. Внизу, между деревьями, по- являлись и исчезали силуэты более человекоподобные, обитатели ле- са, и даже проехала какая-то машина, покрытая, впрочем, мхом и трухлявыми грибами. Сидящие в ней люди оживленно переговарива- лись. Настолько, насколько Винкль понял, это оживление было выз- вано концертом, на котором, как это явствовало из речей Снупи, присутствовали не только все крутые торчальники и неслабые шизо- вики, но также и остальные менее ломовые мэны и мочалки, то есть практически все жители леса, имеющие глаза и уши. Снупи вдруг встал, замахал руками, и прокричал что-то нечленораздельное. Ад- ресовано это было, по-видимому, двум уже не очень молодым сущес- твам мужского пола, появившимся из-за вблизи стоящих деревьев. Седые волосы одного из них спускались до пояса, однако, мирно со- седствуя с солидным лысым лбом. Одежда его была обвешанная, обши- тая, обитая разнообразными финтифлюшками, колокольчиками и дета- лями музыкальных инструментов, что говорило о несомненной принад- лежности его к клану поп-музыкантов. В руках он держал чашечку кофе, из которой постоянно прихлебывал. Другой был одет более традиционно, но это компенсировалось огромной черной бородой и великолепными усами, и прочими волосяными украшениями, из-за ко- торых едва проглядывали нос и глаза. К поясу его был привязан не- большой гонг, на котором он безостановочно отстукивал какой-то ритм. Не прерывая своей горячей беседы, они помахали Винклю и его компаньону и скрылись за деревьями. - Это один из самых ломовых мэнов в лесу,- восторженно прошеп- тал Снупи,- они уже около 50 лет собирают аппаратуру для своей неслабой команды и говорят, скоро купят все до конца и начнут иг- рать. Это будет невиданная крутота. В этот момент седой снова вынырнул из чащи и быстрым шагом нап- равился к ним. Подойдя поближе, он странным выражением лица пос- мотрел на Снупи и, поколебавшись, немного, проговорил проситель- ным тоном: - Послушай, Снупи, ты извини, у тебя не найдется этак 15 юксов на месяц, а? А то у нас на пищалке диффузор полетел и потом аппа- рат заводится, мы бы с первой игры отдали. Снупи лихорадочно пошарил по карманам, но поиск этот не дал ни- чего. Тогда он протянул им просительно золоченную пуговицу. - Вот и все. Мы на днях тут купили вкладку к приходам, так что сами сидим без капусты. Приходится слушать. Это крутота и умат. А скоро вы играть-то будете? Седой обреченно махнул рукой. - Эх, аппарат лажа, фонит. Да вот тут на днях фуза с крюком обещали дешево, с получки купим. Тогда и играть будем. Вот диффу- зор починим и будем. Потом потрел на пуговицу, и, подумав, взял. - Спасибо, Снупи. Я ее на колонку приколочу. Пусть висит для пущего облома. Да ведь это круто будет - пуговица на колонке. Та- кого еще ни у кого не было. Да мы их всех этим забьем, они у нас еще поторчат. Ну спасибо, спасибо. И вот, оживленный, он убежал. Снупи торжественно проводил его взглядом, полным преклонения перед музыкантами и гордостью за свою пуговицу. А Винкль осторожно осведомился: - А как у вас тут с музыкой? Тут же ему пришлось пожалеть о своем неосмотрительном вопросе. Снупи вытаращил глаза, судорожно задергался, и стал выпускать ошеломленное шипение, производя впечатление человека, которого укусил за ногу собственный книжный шкаф. - Снупи, Снупи, я пошутил,- попытался было исправить положение Винкль, но было уже бесполезно. Его модный провожатый глубоко впал в ту малоисследованную область, которую часто называют лома- ми и крюками. В это место человеческой психики не заходил еще ни один первооткрыватель, ни один отважный ученый, не поднял над ним черное знамя науки, ни один естествоиспытатель не смог составить его карту или перейти его вброд с тем, чтобы узнать его глубину. Лишь заблудившиеся путники время от времени возвещают отчаянными криками о том, что есть еще ломы на свете. И когда из Темного ле- са жизни доносится вопль попавшего в их плен, заботливые мамы, склонившиеся над колыбельками, успокаивают младенцев, говоря им: "Торчи не так круто, детка, а то придут крюки и возьмут тебя". Тогда ребенок перестает плакать, пытаясь представить себе эти эти загадочные крюки и мирно засыпает за этим бессмысленном занятием. Маловеры и еретики говорят, что ломы вовсе не река, не чащоба, а всего-навсего лужа, куда успешно падают обдолбанные путешествен- ники по жизни. Пусть их, у каждого были свои убедительные доводы, предназначенные для маловеров. Думаю, что этих доводов хватает и сейчас, а достойные люди, не слушая болтовни маловеров, лежат се- бе в лужах, простите, бродят в возвышенно таинственной чащобе, испуская веселые крики. Последовав же за ними, проследим их пере- путанные пути. Итак, вернемся к нашим героям. Прошло не так много времени, и Снупи вновь стал способен воспринимать происходящее. И только бы- ло он пустился в членораздельные объяснения, только было начал заваливать Винкля плохо понятой информацией, о музыкальной сторо- не леса, как что-то засвиристело в листве над ними, и на мох упал медный начищенный самовар. Еще не успев удивиться этому, Уинки почувствовал довольно ощутимый удар по голове, с плеча его скати- лось велосипедное колесо, в самом центре которого находился вни- мательно смотрящий на Винкля глаз. Снупи неожиданно быстро сре- агировал, и вскричав что-то, потащил Винкля из опасного места. Следом продолжали катиться разнообразные и странные предметы: швейная машинка на семи колесах с надписью "ищу зонтик", светяща- яся буква "С", которую с натугой тащили два привязанных к ней хроника, пронзительно свистящие черепашки, прыгающие кубики и прочая многоногая шумящая, расползающаяся во все стороны нечисть. - Господи, ломы-то какие,- сказал Снупи, и утащил Уинки доста- точно далеко от извергающегося дерева. - Сигареты у меня вот чуть было не румпельцировались. Слегка ошарашенный Уинки ничего не стал возражать на это и про- должал следить за Снупи, боязливо поглядывая на близлежащие де- ревья. - Да,- сподхватился тот,- так ты знаешь, куда мы идем? Когда Уинки выразил свою неосведомленность о пункте из назначе- ния, Снупи жалостно посмотрел на него и остановившись, торжес- твенно заявил: - В Фан-клуб мистера Крюка и Психоделической Водонапорной Баш- ни. Из кустов высунулась чья-то рука, помахала в воздухе двумя вы- сунутыми пальцами, и сонно упала обратно. - Да,- сказал Снупи, явно наслаждаясь возможностью привлечь в ряды поклонников Крюка нового человека. Именно туда поклонникам наикрутейшей команды вселенной. Тогда Уинки допустил еще одну неосторожность, чуть было не ставшую для него роковой. - А что это за команда?- спросил он. Снупи остановился Снупи раскрыл рот, Снупи позеленел, завращал выпучившимися глазами и перестал дышать. Потом медленно и осто- рожно скосил один глаз на Уинки и лицо его постепенной стало при- нимать радостное осмысленное выражение. Потом он сказал: - Что?!! Лес замер. Кругом все жители и мирно гуляющие обитатели замерли на одной ноге, не успев опустить вторую на твердую землю. Снупи со все более и более расплывающейся на его лице улыбкой закричал: - Что-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о?!!! Уинки упал на мох, зажав уши руками. С деревьев посыпались раз- ноцветные листья. Один ствол метрах в десяти от них покачнулся и замер, в положении, опровергающем все законы физики. Такого кри- ка, с тех пор как рассеянный третьим словом повелителя актер про- возгласил начало великой битвы цефиаков, никто не слышал. Тогда это кричала целая армия страшных водителей и непреклонных бойцов, закованных с ног до головы в горделиво блестевшие самовары и во- оруженные мечами-самопилами в комплекте с испорченными точилками для карандашей. А здесь Уинки, все еще лежа, опасливо отнял руку от уха и прислушался. Вроде все было тихо. Птицы и лягушки снова начали квакать и петь, гуляющие возобновили свою прогулку, и упавшее дерево вернулось на свое место. Только из большой крото- образной банки из стекла высунулась усатая голова и спросила: - Что за дела? - Этот человек не знает мистера Крюка и Психоделическую Водона- порную Башню,- объяснил пришедший в себя Снупи с блаженной улыб- кой на лице. - Теперь я веду его в клуб. - Крутота,- весело откликнулась голова и снова скрылась в бан- ке. Снупи схватил Уинки за руку, поднял его на ноги, бормоча: "Пой- дем, пойдем" и поволок его вперед. ГЛАВА 4. Первое, что бросилось ему в глаза - огромный яркий плакат на противоположной стороне, гласящий в три цвета: КУЗНЕЧИКИ ОШИЗЕЛИ. Сия странная надпись сопровождалась изображением женской ноги, из которой выезжал мотоцикл. Чуть ниже, под гнилым бревном, на котором люминисцентной краской было выведено ПОП ВСЕГО ПОПА кра- совалась грифельная доска с этим попом. КАМ ОН МИСТЕР Х СЮПРИМ ПОНХОДЕЛИК ЛАЖА ПРИКИД ПРИКИД НИШТЯКИ ЧАВО ТЫ СМОТРЕШЬ ВЕЛИКАЯ ЧУГУННАЯ НАКОВАЛЬНЯ БЭБИ, Я ОБТОРЧАЛСЯ В ЧЕРНЯК СУПЕРФАК АНАКОНДА ПОВИДЛО ТНЕ КРЕСТЬЯНЕ Придя в себя от накатившейся на него волны гамa и дыма, Уинки попытался врубиться в обстановку. Крутая торчальня, она же фан-клуб мистера Крюка и Психоделическая Водонапорная Башня пред- ставлялась огромной и прокуренной до основания. Там и сям висели плакаты, призывающие заниматься разнообразными странными далами, сообщавшие о малопредставительных вещах. Под ними сидели, курили, умели и молчали волосатые люди неоконформистского толка, каковой выражался преимущественно надеванием на себя вещей для этого не приспособленных и в отказе от буржуазной привычки хотя бы изредка мыться, а также в убеждении, что табачный дым лучше воздуха, а алкогольные напитки лучше воды. Пока Уинки так озирался кругом, Снупи, пробормотав что-то, ис- чез в клубах табачного дыма. Неожиданно из беспорядочного скопле- ния тел вылетел человек, одетый весьма живописно в рыболовную сеть. После чего скопление разразилось ревом то ли восхищения, то ли возмущения. Рыболов подскочил к Уинки и, протянув руку, спро- сил: - Что это за дерево, за молодой леопард, с которого я ласково возвращаюсь. - Советую спросить у Бертона,- скромно сказал Уинки, вспомнив детство. - О, Бертон,- простонал человек, все еще протягивая руку и про- должая стонать, выскочил на улицу, придерживая волочившийся за ним шлейф. Сразу же после этого к Уинки подошел очень мрачный, очень худой юноша с ведром на голове и предложил продать ему набор игл, годя- щихся для стереомашины и в любом количестве голов. Уинки вежливо отказался, сославшись на отсутствие у него рук. После чего юноша, еще более утвержденный этим отказом своей имзантропии, вернулся на свое место под криво висящим плакатом: САМОУБИЙСТВО - ЭТО МНОЖЕСТВО ОГЛУШАЮЩИХ ЗВОНКОВ. Тем временем к Уинки приблизился устойчиво бухой человек лет 40, по бороде коорого можно было примерно сказать, что он ел за последнюю неделю. - Вы, молодые, все хиппара да моднари,- прохрипел он одобри- тельно, глядя в несколько сторон сразу, это хорошо, а я вот ста- рик, старый битник. Таких как я больше нет, пррально, ты меня уважаешь, чувак,- доверительно спросил он, совладав, наконец, со своими глазами, и заставив их уставиться на Уинки. - Пррально. Похлопав Уинки по плечу, он направился к выходу, во все горло читая малопонятные, трудновосприимчивые стихи. Уинки улыбнулся, давно ему не приходилось бывать в такой обстановке. Фан-клуб мис- тического леса навеял на него воспоминания детства. "Интересно - как они похожи друг на друга" - подумал он,- и этот престарелый битник и мрачный продавец торчева и веселые обдолбанные поклонни- ки сюрреализма. Я их всех видел раньше, давно, хотелось бы знать, где тут молодой я". И под покровом дыма он двинулся вперед, рас- сматривая обитателей избы-торчальни. Миновав трех полуголых моло- дых людей, сидящих во вместительной бочке и спорящих о преимущес- твах старого ботинка перед настольной лампой. На спине одного из них виднелась полустертая надпись: "Жди меня и я умру", очень грязного курильщика трубки, который был погружен в рассматривание своего еще более грязного колена и двух голых девушек в зеленых валенках, увлеченных чтением Раскаркришана. Уинки присел около существа в белой хламиде и облаке длинных светлых волос, в руках его находился причудливого вида музыкальный инструмент с неопре- деленным количеством струн, из которого юноша, как это выясни- лось, когда он поднял голову, извлекал звуки индийской раги. В этом человеке было что-то, выделявшее его из остальных. Может быть, увлеченность, или что-нибудь еще, во всяком случае, Уинки почувствовал к нему внезапную симпатию, послушав немного музы- кальных упражнений своего нового друга. Не перемолвившись словом, Уинки понял, что они друзья. Почему? Кто может объяснить, как рождается дружба. Он с сожалением оторвался от звуков и двинулся дальше. Миновав парочку, занимавшуюся объедением початка кукуру- зы, Винкль увидел элегантно одетых в разодранные фраки молодых людей, деловито рассматривающих диски. Заглянув через плечо одно- го из них, можно было полюбоваться на живописно оформленную об- ложку с надписью: "Доктор Крюк и Психоделическая водонапорная башня". 18 приходов квартитьера сломанной березы, включая хит-синги "Узник желтый ужин". Однако при приближении Винкля джентльмены во фраках прервали свои, несомненно, высокоинтеллек- туальные, разговоры о качестве вкладов, конвертов, песка, дериба- сов, массы, пакетов, а также о прайсе, поспешно спрятав диски. Пожав плечами, Уинки двинулся дальше. Миновав ряд неподвижно ле- жащих тел, павших жертвами крутого прихода, он собрался было по- дойти к волосатого вида художнику, занявшемуся своим черным делом неподалеку, как в фигуре одного из лежащих, что-то привлекло его внимание. Уинки всмотрелся, и, не доверяя своим глазам, сделал несколько шагов. Потом, все еще не веря, подбежал к нему, и пере- вернув на спину, проглотил комок коконя. - Господи, Дэви. Дэвид невидящими глазами смотрел в потолок. Уинки, беспомощно оглянувшись вокруг, взвалил на себя тело своего самого близкого друга и понес его к выходу. ГЛАВА 5. Длинный человек с чуть надменным лицом и маленькой бородкой сел к пианино и начал настраивать гитару, которая, как маленький красный зверь, притаилась у него на коленях. На возвышении, слу- жившем чем-то вроде сцены, появился меланхоличный ударник с сига- ретой в зубах. Он опустился на одно колено и начал поправлять ба- совый барабан. Затем, обойдя установку, склонился над гущей бара- банов и зал огласился привычным заклинанием: - Раз, два. Раз, два. Раз, два. Дэвид ухмыльнулся. Легко поднявшись, человек с красной гитарой тоже подошел к своему микрофону. И глубокий низкий голос его раз- дался из черных потертых тумб, стоящих по краям сцены. Появился пианист в длинной широкой вельветовой куртке, похожий на како- го-то бога, одевшегося модным художником. Он тронул клавиши, раз- вернулся и воззрился в зал. Оттуда вылез кто-то с болезненным ли- цом, взял гитару, и воткнул штеккер. Мальчик со скрипкой откинул сигарету и приложил скрипку к плечу. Музыка вошла неожиданно и никто не смог уловить того мгновения, когда люди на сцене перес- тали быть людьми из плоти и крови и воплотились в звуки. Кровь прихлынула к вискам Дэвида, чудо воплощения охватило его. Вздрог- нув на ветру, растаял мир и вспыхнул как сухая трава сенра. Скри- пач, еще совсем юный, ласкал скрипку длинными нежными пальцами. Она пела, как поют деревья, готовые отдать себя ночи, как поют июльские поля на восходе. Он смотрел куда-то мимо сего со строгим и застывшим лицом. А потом музыка возвышалась, и скрипка, как ра- неная птица, рвалась в штопор. Обезумевшая гоночная машина носи- лась по кругу, распиливая реальность, вылетая на крутых виражах из пространства и времени, опровергая законы гармонии и разрезая небо надвое. Битком набитый зал постепенно накалялся, обычные разговоры словно обрезало ножом. Впрочем бы, их не было бы слыш- но. И лица, обращенные к сцене, как головы, начали расправляться в этом шторме звука. Вразнобой стучащие сердца обрели единое би- ение, слившееся с пульсом песни. Маленький косматый человек рядом с Дэвидом, только что распевающий что-то во всю глотку, куривший четыре сигареты сразу, и вообще веселившийся вовсю. как разбужен- ный, замолк. И судорожно раскрыв глаза, пил музыку всем своим существом, а скрипка писала на его лице отчаяние. Становилось все горячее. Пианист забыл обо всем и бросился в море клавиш, и руки его вспыхивали как зарницы, разбивалясь о ноты и рождая гармонию. Ударник уже не существовал как человек, а были только палочки, бьющиеся в пальцах о барабан, как о мир. Изредка, из-под развева- ющихся волос, прорезал воздух невидящий предсмертный оскал. Песня рвала на части, чтобы выпустить, наконец, свет из людских сердец. И на самой высшей точке, когда дальше идти уже некуда, человек с гитарой засмеялся в микрофон. Так мог смеяться дьявол. И вдруг рванулся вверх вперед, а гитара, как кричащая птица полетела впе- реди, как душа, вырванная из тела. Уинки подошел к Дэвиду, на ходу вынимая сигарету из помятой пачки. - Ну как, круто? - спросил Дэвид, улыбаясь. - Да,- гордо, как будто музыка весь сегодняшний вечер, принад- лежала ему, сказал Уинки, прикуривая от светлячка, я просто в об- ломе. А вечер на самом деле принадлежал Девиду. Казалось, весь мир принадлежал ему, не знающему об этом и не желающему знать. Зачем? У него была Джой. Уинки отыскал ее глазами. Она продиралась сквозь разноцветную толпу, раздавая приветливые улыбки. - Уинк. Сегодня будет что-нибудь?- наконец, дойдя до них и не дожидаясь ответа, прижалась к плечу Дэвида, смотря на него снизу вверх так, что Уинки первый раз в жизни показалось, что он живет на Земле зря. Что значило существование перед этим взглядом, в котором не было места ничему, кроме любви. Дэвид ответил на взгляд, и мир мгновенно покачнулся в зеркалах его зрачков, уступив ей место. Уинки глубоко затянулся, и невидя- ще посмотрел в зал. Да, он был немножко влюблен в Джой, но не сознался бы в этом даже самому себе. И еще гордился тем, что именно ему Дэвиду выпало счастье любить самую прекрасную девушку на Земле. И быть любимым так, что все стихи всех поэтов казались нечего не стоящим анекдотом. "Вот они, люди, ради которых был сотворен мир" - сказал он се- бе. "Вот оно, сердце жизни". И ощутил на секунду, убрав всепогло- щающую волю, что любят не его, единственного и прекрасного в сво- ей единственности, что никто и никогда так не полюбит его, и ки- нулся в прямой звук, где скрипка билась о камни ритма, как белая чайка с перебитым крылом, одна, как он. Джой посмотрела ему вслед с чуть виноватой улыбкой и перевела взгляд на Дэвида. Как всегда, ее сердце взорвалось бесконечным счастьем: вот он, мой; навсегда, и прижалась к нему всем телом. "Бедняжка" - имея в виду Уинки, но уже забыв о нем. Скоро ночь - сказали их тела, безуспешно пытаясь скрыть великую радость. "Впереди ночь, словно первая, словно пос- ледняя, единственная, одна из многих, великая, наша",- подумал Дэвид. "Я буду тебя любить, как никогда не любил"- молча сказал он. "Вся жизнь впереди, "- подумала она,- "моя у тебя, твоя у ме- ня". И мысли ее смешались в одной бурной сверкающей чистой реке счастья. Губы неслышно шевельнулись в одной из молитв всех влюб- ленных: "Я люблю тебя". Уинки, давно забывший о своем космическом одиночестве и непоп- равимом горе, отдавал тело свое тело ритму, и сердце его пело ве- ликой радостью жизни. Он не заметил, как они вышли. Лес был охва- чен пожаром. Освещенные стволы уходили вверх, как органная месса. Чуть слышно бормотал ветер, Уинки, опустив голову на колени, си- дел около тела Дэвида и ждал. - А ее нет больше. Осенью... ты знаешь, она сама любила пробо- вать все сама. Ну и попробовала ... отвыкнуть-то трудно. Больше ... больше ... а потом люминал. Все в лучших традициях ... Да, пытались... Двое суток в больнице... Думали, откачали, а потом... потом вдруг все... да... да... буквально на минуту... перед самым концом... ничего... плакала... сказала, что любит... ушел, конеч- но, что было делать. Понимаешь, я не мог там оставаться... Не помню где... все равно... Не могу быть в мире, здесь все так же, как и при ней, а ее нет... да, нет... Люминал меня не привлекает. Все одно и то-же, толку-то, Винкль, я все еще люблю ее, не могу перестать, а по ту сторону любить уже нельзя, а не могу не лю- бить. Поэтому я здесь, посередине. Да нет, это просто только на словах. Знаешь, это получается как круг, одно за другим и не вый- ти. Прости, мне трудно об этом говорить. Я лучше обратно пойду. Там не надо говорить, там ничего не надо. Там ты чистый цвет, и море таких же чистых цветов. Ее там нет, а может, она там, но ее надо найти. Прости, я пойду обратно, спасибо, что пришел. Прощай, Уинки. "Вперед, вперед, разорвать эту цепь. Мертвую, крепкую цепь. Дэви, вернись, я разорву эти цепи. слышишь, Дэви, разорву, разор- ву, мертвую, мертвую, мертвую". ГЛАВА 6. Проснувшись, солнце било ему в глаза, и первое, что пришло в голову: "я разорву эти цепи". Он пососал эту фразу, повертел ее на кончике языка, и поняв, как много он хочет сделать, приобод- рился. Не все еще потерянно, напротив, все еще впереди. Он бодро вскочил, потянулся и обозрел окружающее. Эта часть леса была ему незнакома. Вперемешку с огромными, раскидистыми деревьями из земли вырастали металлические конструкции, которые, похоже, явля- лись плодом творчества садовника-металлурга. А прямо перед ним торчала из мха прозрачно-изумрудная рука, показывающая кукиш не- бесам. - Вам не румпельно, мистер Мирпернакель? - возразил сзади жен- ский голос. Уинки обернулся и оказался с глазу на глаз с милой черноволосой особой в черной ряссе, неотъемлемой частью которой являлся сер- дцевидный вырез на животе. Особа очаровательно улыбнулась и без всякой связи с предыдущим сообщила; что ее имя Миран. Поощреный этими знаками внимания, Уинки сорвал со своей головы шляпу и ста- рательно обмахнул ею свои сапоги, а также все то, что находилось в радиусе двух метров вокруг, включая подол собеседницы. - К несчастью, я не имею чести быть господином Мирпернакелем, - кончив подметать лес, сообщил Уинки. - Мое имя - Рип ван Винкль. - Я счастлива, милорд Уинкль,- тихо сказала Миранда. - О, что вы сударыня. Только было шляпа Уинкля приготовилась вновь слететь с насижен- ного места, как Миранда вдруг вскинула голову и закричала. Уинки обернулся. На поляну выбежал человек, затравленно посмотрел в глубь леса, простонал и кинулся в сторону. Бегущий за ним высокий тощий юноша повторил было его движения, но споткнулся об одну из металлических конструкций, и, взмахнув руками, упал на мох. А сзади происходило что-то непонятное: деревья изгибались и корежи- лись, словно плясали в горящем воздухе, появлялись и растворялись между ними ослепительные розовые столбы, раздавалось мощное гуде- ние и жужжание. Где-то в глубине этого надвигающегося феномена вспыхивало изображение нешумной голубой руки, резко и часто рука медленно сжималась. Не успев толком сообразить, Уинки одновремен- но услышал судорожный всхлип Миранды, жужжание и крик упавшего: - Мы пропали! Ноги сами бросили его вперед, и только после первого шага Уинки осознал, что происходит. Все-таки полгода в Гершатцере не прошли даром. В мозгу, как отпечатанная, появилась первая строчка закли- наний Тракгруммербама. Замерев в позе непреклонности, Уинкль за- тянул монотонным речетативом древнесохандрские мантры, отгоняющие злых духов. Жужжание мгновенно усилилось, и между неподвижным Уинклем и столбами воздух покрылся сетью трещин. Со стороны могло показаться, что какой-то невидимый паук заткал пространство блес- тящей паутиной, в которой, как чудовищные мухи, бились материали- зованные слова. Изображение руки утонуло в черном облаке флаффы, что-бы появиться через уже во всех трех измерениях, направив уг- рожающие длинные пальцы на Уинкля. Столько ненависти было в каж- дом дюйме этого движения, что казалось, невозможно устоять против такой всесметающей силы. Но Уинкль взвалил промелькнувшие в глу- бине ббаш цвета изумления, вопросы испуга, и улыбнулся уголком рта. Этот грумпер был еще слишком молодым, чтобы устоять против нести- сильных мантр мудрецов. И в ответ он выстроил рядом с собой пять треугольников в форме торжества. Столбы загорелись еще ярче, и трава между Уинком и центом ббаши начала медленно расползаться в стороны, не устояв перед потоком энергии. Однако, не успели тре- угольники победы растаять в воздухе, как что-то щелкнуло в глуби- не леса, и раздвигая кустарники, на Уинка начала надвигаться се- рая стена трипплеров, людей без лица. Он выждал, когда они приб- лизятся достаточно близко, и растворил их движением руки. Кинув взгляд на синие пальцы ббаша, он неожиданно не увидел их; новая волна трипплеров шла, сметая все на своем пути, а за их серыми головами полыхало лиловое свечение. Груммлер готовил новое под- крепление. Тогда Уинки похолодел. Заклинаний против трипплеров не существовало. Эти речные призраки никогда никому ни мешали, а только жили своей сырой, непонятной жизнью. Гладь реки надежно скрывала их от всяческих конфликтов. Справиться с ними можно бы- ло, растворяя каждую их волну, но энергии уничтожения у Ункля почти не было. Пора было готовиться к почетнной кончине. Именно в этот момент, непредусмотренный рукописью За и древними манускрип- тами, ему в голову явилась идея. Он не глядя закинул руки за го- лову и сорвал яблоко с мысленного сверхдерева, подкинул его в ру- ке и вложил в середину радость, а снаружи, в плоть яблока, оре- олом - веселье. Потом откусил кусок ароматно хрустящего плода, зажег его улыбкой и кинул в сердце ббаша. Что-то захрипело там, трипплеры расстаяли в воздухе, оставив после себя слабый аромат тины, а столбы вспыхнули и исчезли. Уинки опустился на колени и пробормотал себе благодарственные тхая. Хоть ему и было не впер- вой расправляться со злыми духами, но все же это занятие было достаточно изнурительным. Один раз на вершине зеркального холма он на протяжении трех суток пытался усыпить Каролину Сывау - де- рево-вампира, которое объявило войну до последней капли крови маленькому племени поклонников Великой Ломовой Железной Дороги. "Усыпить-то я его усыпил, но как я тогда проголодался", - подумал он вслух, не сообразив, что думать вслух не к лицу молодому бро- дячему заклинателю духов, улыбнулся и легко поднялся с колен, опять готовый отразить любое нападение темных сил. Прошло некоторое время, Миранда, Уинки, и спасенные им Кво и Ивааном удалялись от металлической поляны, мирно беседуя. Иваан и Кво оказались как и Уинки, пришельцами в этом лесу. Заговорив о большом мире, они быстро отыскали общих знакомых и теперь дружно выясняли когда, где и как они виделись в последний раз. Миранда же, с естественным любопытством человека, никогда не заходившего далее чем на пять миль от реки Оккервиль, слушала их разговор. Внезапно из близостоящего дерева высунулась старушечья рука в черном рукаве и что было сил позвонила в ошпаренный колокол, ко- торый она /рука то-бишь/ удерживала на весу с видимым усилием. Покончив с этой трудоемкой работой, рука незамедлительно убралась обратно, а Миранда ойкнула, и с извиняющимся видом остановилась. - Я прошу прощения. О милостливые государи, но меня вызывает преследователь трансцендентальной молитвы,- огорченно произнесла она и начала медленно таять в воздухе. Потом, словно бы спотхва- тившись, грациозно осела в реверансе, улыбнувшись Уинку, и напи- сала что-то пальцем воздухе. Лишь когда ее тень окончательно улетучилась, Уинки слегка опом- нился, и поспешно проявил написанное. "Милорд Уинки, если ваша честь возымеет желание еще раз увидеть меня, то я сочту за счастье быть сегодня после вечерней медитации у старого колодца на погосте Тарталак. Искренне Ваша Миранда" Он задумчиво развеял душистые буквы по ветру и улыбнулся про себя. И когда Кво с Ивааном позвали идти его дальше, он услышал их далеко не сразу. 4 ОБРЫВОК БУМАГИ. Приходит каждый день Уходит же не каждый. И наша тень, окрашенная жаждой Так жить, чтоб не догнать теням Кидает звезды в ноги к нам. 5 Брошюрка c риском для жизни унесенная Ивааном Т2 и Кво Плав- ским, из библиотеки волшебника Эф. Для внутреннего пользования. На руки не выдавать. Сказка о маленьком Кваке и жестоком властителе. Жил-был маленький Квак и было у него два брата; разорванный Зонтик и старенькая оклемальница с тремя подержанными алмазными звездами, завещанные ему Джорджем, одиноким мажордомом Восьми- речья. Жил он не тужил, а между тем Любезный Револьвер - разног- лазый властитель долины Черного Кофия проснулся однажды утром и ощутил в груди некоторые стеснения. "Что бы это значило?" - спро- сил он сам у себя, но ответа не получил. Тогда он позвал лекаря 333, известного своим умением излечивать всякие недуги с 1 по 488. Лекарь 333 обстукал своего властителя с ног до головы, поче- сал свои затылки и обстукал его еще один раз с головы до ног. По- том он раскрыл окошко во лбу Любезного Револьвера и вынул оттуда пару мыслей, попробывал их на зуб, запихнул обратно и печально промолвил: - О властитель, посетил тебя тяжкий недуг и современная медици- на бессильна тебе помочь, если даже ты призовешь на помощь роту электрических микроскопов. Разъярился Любезный Револьвер и заорал во всю мощь своей пали- сандровой глотки: - Ты думаешь, что говоришь, несчастный трюхальник? Лечи меня тотчас же, а не то не миновать тебе компенсации на моем личном компенсаторе! Любой бы задрожал при мысли о такой страшной казни, но не таков был смелый 333. Он спокойно отвечал: - О властитель, тебе ведомо, что я лечу недуг и с 1 по 488, а твой недуг носит номер, который можно только на позитронной маши- не подсчитать, поэтому не могу я тебе помочь. Тогда Любезный Револьвер, видя, что угрозы не помогут, вкрадчи- во спросил: - Что же мне делать, о великий лекарь? Вспомнил тут лекарь 333 клятву Гиппократа, обязывающую помогать всякому хворому, да недужному, смягчился и сказал: - Может тебе помочь лишь оклемальница с тремя алмазными звезда- ми. Достань ее и съешь. Да не попади зубами на алмаз, не то сло- маешь зубы и придет тебе конец. Обрадовался жестокий Револьвер этому рецепту и приказал своему верному слуге Черногору сковать лекаря магнитным полем и бросить в подземелье, где вот уже 2000 лет томился благородный Диффузор 2А9. История была проста. Услышав от заезжего торговца воздухом, что Любезный Револьвер чинит своим подданным всякие несправедли- вости, пошел на него войной. Револьвер же был весьма коварен, подкупил слугу Диффузора с тем, чтобы он принес ему после трапезы обычную беломорину, только набитую не как обычно азиатской дурью, а редким в тех краях табаком. Подлый слуга так и сделал. После чего благородный Диффузор впал в забытье, очнувшись лишь в подзе- мелье жестокого Револьвера. Исполнил Черногор приказание, сковал лекаря на славу и пустился на поиски оклемальницы. А Любезный Револьвер снова лег в свою по- лудинамическую кровать и стал громко стонать, жалясь на свою участь. А Черногор тем временем шел и шел вперед, размышляя, где ему найти оклемальницу. Шел он, шел и пришел в Сайгон. Не долго ду- мая, взял он себе маленькую тройную и стал ее пить попивать, все еще размышляя. Тем временем подскочил к нему пятиногий уродец, известный всем честным людям по имени Обширявца и начал предла- гать Черногору что-нибь уцепить у него, начиная с поношенного крейсера среднего водоизмещения и кончая томиком Мандельштамма. Тогда Черногора осенило. Он сунул Обширявцу фальшивую сату и про- шептал: - Чувак, где бы мне найти оклемальницу с тремя звездами? Пятиног быстро достал свою трехтомную записную книжку и меньше, чем через пол-часа дал Черногору телефон мистера Ы, который был горазд на такого рода дела. Действительно, встретившись с ним че- рез час на восьмом киломметре галереи, Черногор, в обмен на цис- терну суперкайфа получил оклемальницу и радостно пустился в об- ратный путь. Вернемся к маленькому Кваку. Придя домой после Сей- шна в деревяшке им.Промокашки он захотел было потешить душу окле- мальницей. Сунул он руку под кровать, но не обнаружив ее там, сильно пал духом. Раскинув мозгами по своей квартире, он быстро понял, что его кинули. Тогда он прибегнул к крайнему, но сильно- действующему средству. Вызвал из маленькой баночки с красной эти- кеткой могучего духа, своего старого знакомого. Дух присел на но- совой платок и подумав минутку, сообщил маленькому Кваку о ковар- ном плане Любезного Револьвера. - ЕМАВАУТ !!!- закричал маленький Квак. Не долго думая, схватил мотор и кинулся в погоню за Черногором. А тот не терял времени даром. Когда маленький Квак только еще расплачивался с повелителем мотора, Черногор уже протягивал Лю- безному Револьверу пакет с оклемальницей. - У-ху-ху! - прокричал Любезный Револьвер и открыл пасть, усе- янную фирменными зубами. Маленький Квак быстро вскарабкался на окно спальни и увидев это, понял, что действовать надо решительно. Он выхватил из кар- мана вокс, расставил колонки на широком подоконнике и запел: - ИННАГАДУ ДАВИДУ. - Караул!- прохрипел Любезный Револьвер, - Земляне! Он посинел, сунул в рот оклемальницу. Да от спешки промахнулся и ударился зубами об алмазную звезду, да не об одну, а обо все три разом. Сломались его зубы. Провыл Любезный Револьвер четырех- этажное ругательство на забытом ныне квазимате и кончился. А маленький Квак освободил лекаря 333 и благородного Диффузора 2А9 из подземелья. А Черногора убедил в нецелесообразности амо- ральной дурной жизни; после чего взял его себе в компаньоны. Про- дали они замок Любезного Револьвера. Купили на вырученные деньги стереомашину и целую телегу не игранных дисков. И стали жить-по- живать. Тут и сказки конец, а кто под нее обсадился, тот молодец. ГЛАВА 7 Последний раз помахав руками что-то нечленораздельно-дружеское, Иваан и Ква скрылись за отливающими сталью деревьями. Тогда Уинки понял, что пришло время поразмыслить над услышанным. Завидев не- подалеку пенек, явно обещающий желающему присесть путнику все блаженства покоя, он устремил свои шаги к нему и только было сел, как услышал торжественный голос: - Брат Ункль, царственный пень приветствует тебя. С этими словами пень увеличился в несколько раз и степенно кач- нул сучками. Как мог, Уинки постарался скрыть смущение и сделал вид, что хотел всего-навсего поздороваться, хотя он превосходно знал, что здороваться задней частью тела могут только самые неве- жественные племена архипелага Раскрашенной свиньи. Но пень то ли по близорукости, то ли просто из вежливости, не отреагировал на непростительную оплошность Уинка, и, обменявшись благодарственны- ми манерами, они радушно расстаялись. Отойдя от царственного собрата, Уинки, не желая больше никого встречать, принял облик тени и уселся под раскидистым ярким цвет- ком. Достав из своей неистощимой сумы сигарету, он закурил и при- задумался. "Так как же они говорили, от четырехмерной мельницы, по висящей тропинке дойти до дерева старухи Брюкель, пройти кань- он Дураков и по горбатой просеке дойти до сухого ручья. По нему до моста и еще два шага по мосту и попадешь в библиотеку. Вот и все". Уинки считал, что объяснений Иваана вполне достаточно. Не- понятно было другое, на кой черт он, Уинкль, собирается в библи- отеку, откуда Иваан и Кво чудом вернулись живыми. Но Уинки не хо- тел бы этого знать. Достаточно того, что есть такое место, где много всего интересного. Господи, что только не говорил Кво о тех минутах, которые они там провели, что Уинки может туда попасть и потом он просто не любил, когда ни в чем не повинным людям причи- няют зло и всегда сам пытался разобраться в том, кто прав, кто виноват. И полный детской веры в свое могущество, он посмотрел, прищурившися на небо: до вечера еще далеко. Любезно поклонившись погруженному в медитацию царственному пню, он зашагал по высокой траве в сторону леса. До четырехмерной мельницы он добрался без всяких осложнений, если не считать короткой беседы с одним вкопанным по пояс в землю добродушным старичком, который доказывал кому-то, что он един- ственный прямой родственник Маяка Стрюкельнбкаха и подозвал Уин- ки, чтобы он засвидетельствовал этот факт. Уинки сослался на нез- нание генеалогического дерева местных геодезических знаков, но факт родства подтвердил, (ибо безоговорочно поверил в родовитость и искренность старца). Продолжив путь, он через пять минут очутился перед тяжелыми во- ротами с внушительной надписью: ЧЕТЫРЕХМЕРНАЯ ИМЕНИ ЛАНГУСА ГРАЗСА ЦЕ МЕЛЬНИЦА. РАЗМАЛЫВАНИЕ ЕЖЕЧАСНО. БОЛЬНЫЕ МОЗГИ ПРОСЬБА НЕ ДОСТАВЛЯТЬ. Он отворил маленькую красную дверцу. Огромное теплое нутро зда- ния было занято какими-то толстенными канатами, которые равномер- но вращались во все стороны, производя при этом оглушающее скри- пение. Чугунные ступицы опускались и поднимались. Что-то надрывно гудело. Время от времени из отверстия в темном промасленном ящике высовывалась тускло блестевшая шестилапая лапа и начинала ожесто- ченно скрести землю. Уинки плотно закрыл за собой дверцу. Медлен- но возле уха просвистел упавший сверху маятник на цепочке. Чей-то озабоченный голос пробормотал: - Ну и ну, недостача получается. Уинки обернулся, но никого, кроме испачканной мелом стены, не увидел. Стена, между прочим, тоже имела озабоченный вид. Сделав робкий шаг в сторону, он почувстврвал, что поднимается вверх. За- тем последовал ощутимый толчок и после непродолжительного падения очнулся на ярко освещенной куче песка. "Ох, не размололи бы меня здесь" - сказал он себе. На песке ему, видимо, ничего не угрожа- ло. Решив осмотреться, Уинки поднялся. Только было он это сделал, как сзади раздался прехорошенький девичий голос, произносящий, однако, не то, что мужчины обычно предполагают услышать из жен- ских уст. Тирада была достойна самого пьяного из пьяных сапожни- ков, когда-либо пользовавшихся нецензурными словами. Остолбенев, Уинки дослушал до конца этот памятник устной речи, а когда обер- нулся, то остолбенел еще больше, ибо автора не было, голос доно- сился из совершеннейшей пустоты. - Я прошу прощения, сударыня, но... - растерянно промолвил он, хлопая глазами в пустоту. - Нет, он еще извиняется. Как вам это нравится Настурция? - Знаете, отведем-ка его к сэру Джорджу, пусть он с ним разбе- рется,- решительно ответил голос. Две невидимые руки схватили Уинки. Все завертелось перед глаза- ми и только когда он почувствовал в руках подлокотники кресла, он перевел дух и решил осмотреться. Перед ним возвышался моренного дуба письменный стол, титаничес- кие размеры которого неизменно приводили к мысли о бренности все- го сущего. Казалось, пройдут тысячелетия, унесет ветром людей в леса, покроются пылью руины четырехмерной мельницы, а этот стол, подомный маэкльской террасе, будет непоколебимо возвышаться, от- ражая свет слез моренностью своих досок и посланцы иных цивилза- ций будут складывать оды в его честь, умиляясь могуществу челове- ческого разума. А за этим фундаментальным сооружением восседал одетый в дорогое сукно, в белоснежную сорочку, в респектабель- ность строгого галстука и тяжелые профессорские очки образчик той породы, которую зоологи именуют, а остальные люди зовут просто ослами. Осел поднял голову и Уинки изобразил на лице что-то вроде АКАКПРИЯТНОБУДЕТПОБЕСЕДОВАТЬПРОСТИТЕНЕРАССЛЫШАЛВАШЕИМЯ. Но его обреченный властью человек, видимо, не был расположен поддерживать учтивую светскую беседу. Поймав Уинки в прицел мощ- ных очков, он некоторое время подержал его там, затем тряхнул го- ловой и тоном общественного обвинителя заявил: - Вы осел, сударь. - Простите, что? - только и смог сказать Уинки. - Я говорю: вы осел. - Кто осел? - Кто, кто? Вы, конечно, ведь не я же,- убежденно сказал осел. - Простите, а вы твердо убеждены, что именно я являюсь, так сказать, ослом? - А кем же вы еще можете быть?- саркастически спросил осел, да- вая своим тоном понять, что вот тут-то и конец Уинковым уверткам. - А что, стало быть, бывают только ослы и никого больше, - ре- шил уточнить ситуацию Уинк. Осел, видимо, понял, что без разъяснений тут не обойтись, и нахмурился неопределенно протянув: - Ну-у еще бывают эти... Из наполненной шорохами тьмы, за спиной ослового кресла пахнуло доисторическим хлевом и показалась запыленная голова птеродакти- ля. Она скептически посмотрела через стол, затем прикрыла красные глаза и вроде бы задремала. - Вот, вот,- сказал Осел. - Птеро-дак-тили. Дальнейшая беседа протекала в том же духе. как выяснилось, жи- вотный мир в представлении Осла состоял из ослов и птеродактилей, которые являют из себя всего лишь ослов с крыльями. В этом месте голова птеродактиля с видимым интересом прислушалась, и даже от- крыла пасть для лучшей слышимости. Но услышав, что ослам, равно как ослам с крыльями, место на ферме, она щелкнула пастью и сви- репо уставилась на Уинки. Скоро, впрочем, ей это надоело, и она задремала, посвистывая в такт речи осла. А тот разошелся не на шутку, доказывая необходимость немедленной тотальной фермеризации и призывая клеймить неаграризующихся ослов, со всеобщим презрени- ем и лишением воздушных карточек. Непривычные к подобному словесному шквалу уши Уинки начали оте- кать, наконец, после особо цветистого оборота речи, он понял, что если Осла не остановить немедленно, то придется прибегать к де- формации пространственного континуума, чего Уинки делать не любил из-за громоздкости формул и неприятных ощущений, сопутствующих прорыву в дыру времени. Терять было нечего. - Простите, а вы сами-то кто будите? - спросил Уинкль, по воз- можности более невинно. Птеродактиль икнул. Осел тоже хотел, как бы не заметив, продолжить свою пламенную речь, но что-то не позволило ему это сделать. Он вздохнул, уко- ризненно посмотрел на Уинки и попытался вновь встать на свою ука- танную ораторскую колею. - Ибо... - сказал он и запнулся. А сказанное слово угрожающе повисло в воздухе, с каждой секун- дой становясь все более и более двусмысленным. Тогда Осел бросил озадаченный взгляд вокруг и сказал в прос- транство: - Вы что-то сказали? Уинки посмотрел на птеродактиля, тот лишь тоскливо отвел глаза и выдержав некоторую борьбу с самим собой, проиграл и спрятался за кресло. Тогда Уинки повторил вопрос, Осел не стал кричать, напротив, он помолчал немного и отворотившись, спросил: - Ксантина. - Да, сэр Джордж. - Кто это? - Сейчас узнаю, сэр Джордж. Евангельский голосок, только что почтительно и мило разговари- вавший с Ослом, оттрубил, громыхая фельдфебельскими обертонами: - А вы кто будете, милостидарь? - Да так, прохожий я, - ответил Уинки, пожалев, что не восполь- зовался деформацией пространства. - Говорит, что прохожий, - сказал голос, судя по тону, обраща- ющийся к Ослу. - А бумаги у него где? - почти прошептал тот, по-прежнему глядя в сторону. - У кого твои бумаги, - перевел Уинку голос, грубея на глазах, вернее, на ушах. - Какие? - в совершенной своей невиновности, спросил Уинки. Голос испустил замысловатое, но не теряющее от этого в своей набористости, ругательство и совсем уже заматерев тональностью, пояснил: - Ну, где твое разрешение на пребывании на территории данного учреждения? - Какого? Одинокий сей вопрос прозвучал как глас вопиющего в пустыне. Стройный хор ответил ему, лязгнув луженным металлом неисчисли- мых глоток. - Четырехмерной имени Лангусса Гразса це мельницы по переработ- ке и ремонту мозгов! - Нет,- искренне ответил Уинки,- я просто вошел в дверь. - Как? - сказал Осел. - Как?! Как?! С каждым "как" его голос обретал былую мощь. - Значит, я трачу на него общественно полезное время, а у него даже нет разрешения на пребывание?! Убрать! Уинки опять схватили под мышки и через несколько секунд он уже восседал на траве у ворот. Жизнь леса текла своим неизмеримым че- редом. Пели птицы, зеленели деревья. Только из притворенных ворот доносилась речь с новой силой разбушевавшегося Осла. - Он вошел через дверь! Через дверь, говорю я вам. Что?!! Изме- на?! Хамство!!! Расстрелять! Чьи-то руки сорвали с петель маленькую красную дверцу и приня- лись замуровывать образовавшуюся дыру не первой свежести кирпича- ми. Через пять минут все было кончено. Из-за стены доносились выстрелы и пробитая пулями красная дверца упала на землю. "Что ж, до свидания, четырехмерная мельница",- сказал Уинки и пошел дальше. И вышел на висящую тропинку. И это была обычная пыльная тропинка, обросшая придорожной крапивой и лопухами. Един- ственное, что ее отличало от ее сестер, то, что она ни в чем не бывало висела в воздухе этак в двух метрах над землей. Уинки сту- пил на нее, она легонько качнулась, и из-за ближайшего дерева выступил человек. Было ему лет 50. Худой, невысокий блондин, за- тянутый в зеленый комбинезон, заляпанный белой краской. Из-под высокого сморщенного лба на Уинки косили неглубоко прозрачные подглуповатые глаза и редкая черточка усов приподнималась над тусклой улыбкой, словно он улыбался нехотя, по долгу службы. Его подчеркнутую безусловную реальность портила только полная его прозрачность. - Ну что, Уинк, присядь, потолкуем,- сказал неожиданно высоким голосом и присел на тропинку, свесив ноги вниз,- меня зовут Страх. ГЛАВА 8 - Кому ты нужен здесь? Кому из всех тех прекрасных людей, кото- рые живут в этом прекрасном лесу? Попробуй-ка ответь. Ах да, ты говоришь, нужен. Ты вспоминаешь их лица, слышишь их слова, чувствуешь их взгляды. А если взгля- нуть глубже? Ты еще помнишь своего любимого Дэвида? Ты хочешь сказать, что нужен ему. Ошибаешься. За пригоршню консервированных снов он отдаст и тебя, и меня, и еще десяток своих родных и близ- ких. А что же ты хочешь? Отнять у него Право видеть сны? А что ты дашь ему взамен? В том-то и дело. Тебе нечего предложить ему. Свою дорогу он выбрал сам и еще не известно, так ли она пагубна, как полагают. Сейчас же его жизнь наполнена до края. Представь себе мир, в котором нет плохих и хороших, мир без волнений, есть только яркие ослепительные сверкающие краски, заполняющие все вокруг. Они смешиваются, танцуят, они живые, и ты среди них столь же прекрасный. Разве это не мечта человека? А что ты хочешь пред- ложить ему взамен? Cомнительное удовольствие вечных скитаний, возможность переживать свои животные интересы, возвышенно их пе- реименовав? Млеть при виде раскрашенной самки, не уступающей сво- им подругам в похотливости и вероломстве? Поставить на нее, как на карту своей жизни и, естественно, проиграть? Он уже имел счастье сыграть в эту карту, ты видишь, чем это кончилось, или ты считаешь, что следует тратить силы, пачкая бумагу никому не нуж- ными виршами, в надежде на то, что сумеешь сказать что-либо нес- казанное за несколько последних веков, похожих на тебя, идиота. Ошибаешься. Так подсчитай сам. Впрочем, ты знаешь это и без меня. Просто боишься себе признаться. Надо же, Уинкль. Чем еще хорош этот мир, который ты так отстаиваешь. Он прекрасен? Да. Но ведь люди устроены так, что они просто не могут этого понять. Поглазев на прекрасное от силы пяток минут, они тут же бегут дальше удов- летворять свои физиологические и прочие потребности. И эти сущес- тва еще мечтают о свободе. Да при малейшем проблеске свободы они забираются по своим норам и щелям и протягиают первому попавшему- ся свои руки, чтобы тот соизволил надеть на них наручники лжи, логики, или чего-нибудь другого и... На каком-то этапе этого монолога Уинки задумался и отключился: "Везет мне на речи: сначала Снупи, потом Осел, теперь вот этот". Даже в мыслях он не стал искать названия существам вроде Страха, ибо по самой своей природе был брезгливым и не любил падали, даже пожалел о том, что чересчур воспитан, чтобы плюнуть в полупроз- рачный контур собеседника. Страх, по-видимому, не первый раз вел подобную беседу, поэтому быстро понял, что говорит впустую. - Ну ладно, Уинки, я понимаю, что убедить тебя не смогу, моя прямолинейная логика слишком резка для твоих рафинированных моз- гов. Но смотри, что говорит твой друг, такой, же, как ты, иде- алист. Покопавшись в портфеле, он вынул конверт и старательно, не по- казывая Уинки адрес, дал ему сложенный вчетверо лист. с первого взгляда Уинки узнал почерк Дэвида. И не сонные, заплетающиеся буквы смотрели на него, но прямые и гордые, словно бы написанные кровью: "Да, Уинки, да и что бы не стали говорить тебе, верь до послед- него дыхания - нет ничего выше любви, любви, воплощенной в сти- хах, любви, воплощенной в музыку, и выше всего любви воплощенной в женщине. Она может быть несчастной, эта любовь, приносящая муку и смерть. Но только в любви человеческое существо становится че- ловеком. Человек, еще не любивший, это только глина, не тронутая рукой бога, еще без любви и без жизни. Полюби и увидешь сущее без масок, без обмана, увидишь слякоть и небо, и в единении их жизнь. И что бы тебе не говорили, люби женщину. Люби ее, как любишь до- рогу и небо, ибо она и есть твое небо и дорога. Если предаст тебя друг, суди его как сумеешь. Но что бы не сделала с тобой женщина, люби ее. Каждый из нас рожден женщиной, и за этот долг нам не расплатиться самой жизнью. За каждую боль, что принесла нам жен- щина, отвечаем мы. Ибо мы, мужчины, сделали этот мир таким. И все, что мы делаем, мы делаем для себя и во имя себя. Все, что делает женщина, она делает во имя любви к нам. И пусть она убьет тебя и бросит на твое тело белую розу, как знак смерти, окрасит твою розу своей кровью. Протяни ее, алую, и пусть твоим последним словом будет "люблю тебя". Чем бы ни стала женщина, запомни: та- кой ее сделали мы. И не более виновна она, нежели которая кормит и растит все, посаженное нами. И не ее вина, если ядовитые цветы мы сажаем, повинуясь желаниям своим. И что бы не сделала, благос- лови ее. Ибо она есть сама жизнь. И нет добра и зла, а есть боль и счастье, сплетенные воедино нашими руками. Верь ей не больше, чем завтрашнему дню, но столь же преданно, ибо она есть твое зав- тра и вчера и твое вечное единственное сегодня, твоя чистейшая мечта и твоя материальная реальность. Без женщины нет ни света, ни любви, ни самого тебя, ибо она есть начало и конец мира, его земля и небо, вечный путь наш и грезящийся на горизонте оазис. Люби ее... " Но на этот раз опыт Страха подсказал ему, что что-то не ладно. Он выхватил из рук Уинки письмо. - Значит, вот вы как друг другу пишите. Асимпатическими черни- лами, что ли? Я, значит, читаю одно, а там, значит, совсем дру- гое. Ну ладно же. Письмо вспыхнуло в его руках и он, чертыхнувшись, уронил его на землю. В данный момент Страх представлял из себя вовсе не привле- кательное зрелище, и Уинки поспешил отвести глаза. Неизвестно, как бы пошло все дальше, если бы не одно обстояельство, помешав- шее рассвирепевшему Страху разойтись окончательно. - Милейший Страх, я вынужден просить вас не причинять вреда этому юноше,- почти ласково произнес появившихся между ними новый персонаж нашего романа. Возник он совершенно неожиданно для автора, поэтому остается только описать его. Он закутан в длинный черный плащ, прикрыва- ющий странной формы звезду, горящую в белоснежных воротничках ру- башки. Лицо его неестественно бледное, видимо от рождения, это лишь подчеркивается черным крылом цилиндра. Он словно только что с бала, и хотя безукоризненные перчатки и трость должны выглядеть неестественными среди мха и деревьев, невозможно представить фи- гуру с этим прекрасным и немного лесом. Страх кисло взглянул на Уинки, словно бы призывая его послать пришельца подальше, потому как самому Страху делать это как-то не с руки. Но Уинки не отреагировал. Тогда Страх проворчал что-то, просочился сквозь тропинку, чем-то неуловимо напоминая хорошо вы- моченную курицу. А пришелец в черном плаще улыбнулся: - К моему великому сожалению, меня призывают дела,- промолвил он и растаял в воздухе. Ах, этот странный человек с меняющимся, как в калейдоскопе, цветом глаз, появляющийся всегда вовремя, и изчезающий прежде, чем будет названо его имя. А Уинки, задумавшись, брел по тенистой, покачивающейся в возду- хе тропинке. Опомнился он только тогда, когда земля расступилась перед его ногами. Сопровождаемый хихиканьем Страха, он начал мед- ленное падение в пенящуюся желтоватую воду реки Оккервиль. 4 Квотация из донесения Монбуркера Плиски, полуденного стража кайфоломни. 5 Находясь на камушке, задремавши, открыл глаза и лицезрел при сем зрелище плывущего, в виде тела, человека, каковой проплыл посредь течения, под надзорной мне кайфоломней. Тело положением своим было премного изумлено, но изрядно в лицевом выражении су- дя. Для изучения сего явления я бросил в него камушком, но про- махнулся. Оно плыло к заливу, быстриной речки увлекаемо. О чем и докладываю Вашему Кайфоломству. ГЛАВА 9 К исходу четвертого дня путешествия Уинки замедлил шаг и спро- сил у короля Абессинских морей: - Далеко до зеленого колодца? Реакции на это не последовало. Они продолжали столь монотонно продвигаться вперед по скрипящему фиолетовому песку. Впереди на- вязчиво маячил фонтан Лотостроф. Где-то в горах, подальше, угады- вались контуры башен Гнилой деревни, а справа, в трех часах ходь- бы, возвышались вершины Черного леса. Уинки различал даже поблес- кававшие на солнце таблички с крестов погоста Тарталак. Однако его туманные, в родном смысле слова, ибо голова и плечи были оку- таны самым что ни есть городским настоящим серым туманом, провод- ник, повинуясь одному ему ведомым приметам, вел его через пустыню и не сворачивал с таиственного маршрута. А Уинк совсем не имел желания идти через пустыню в одиночку, твердо памятуя наставления Маяка Стрюкенбаха. Он с удовольствием смотрел на серые замшелые плиты, нагретые солнцем, шелест зеленых волн, разбивающихся о пе- сок, надтреснутый низкий голос Маяка, повествующий о странных cвойствах пустыни, простирающейся между ними и таким казалось бы, недалеким лесом. От этих столь приятных размышлений его отвлек шепот, ясно раздающийся где-то между ребрами затуманенного коро- ля. - Да нет, Уинки, нам осталось прошествовать лишь до фантана, а оттуда путь свободен, так как подле него пустыня кончается. Трудно описать, как это сообщение обрадывало Уинка. Дело тут не только в том, что однообразные странствия по жарко-фиолетовой пустыне былиспособны утомить и более спокойного человека, нежели наш герой. Разгадка крылась в самой пустыне. вот почему близкий конец пути обрадовал его и лишний раз подтвердил прозорливость старика Маяка Стрюкербаха, порекомендовавшего ему сметливого про- водника. Дело в том, что пустыня Эф испокон веков обладала таинственны- ми, загадочными свойствами, которые превращали ее из обычной вто- роразрядной пустыни в место в высокой степени примечательное. Пу- тешественник, переступивший ее границы, находился обычно в полной уверенности, что пересечь ее не составит никакого труда, если действовать вполне, алогично тому, что в обиходе носит название "один раз плюнуть". К исходу первого года пути он обычно расста- вался с этим заблуждением. Спасти его могло только чудо, явивше- еся в образе проводника, который одним ему известным путем совер- шал переход в пустыне, такой маленькой на первый взгляд. Если это не случается, путешественник обречен, ибо в пустыне Эф можно было идти всю жизнь, не дойдя, однако, до ее края. Здесь случаются разнообразные умопомрачительные штучки с пространством и време- нем. Раздвоение личности здесь вполне обычное дело, а уж на прос- транственные деформации сверстки горизонта никто внимания не об- ращает. На знаменитого первопроходца Йогафа Альваоха здесь напали жид- кие леопарды, заставив маститого исследователя съесть три тома своих путевых записок, что побудило его впоследствии отказаться полностью от писательской карьеры, и до конца концов бледнеть при виде чистого листа бумаги. Сюда, на закате своей жизни удалился ученик Гратулитро Бренау Вобосвийский, решив оставшееся до смерти время посвятить рассуж- дениям о бренности всего имущего. Каково же было удивление его ученых коллег, когда по истечении весьма короткого времени они столкнулись с ним в самом дешевом кабаке села Труппендорф, причем великий ученый выглядел весьма помолодевшим и веселым, восседая без всякого зазрения совести с кружкой пенистого браво в одной руке и талией соблазнительной блондинки в другой. Бренау толковал о воздушных ваннах и чувственных воздействиях, причем блондинка хихикала так, словно ее щекотал целый полк профессиональных сов- ратителей. Другой же ученик Гратулитро Зил дель Кротио, придя однажды в пустыню для эксперемента по получению живых карпов из хорошо вы- сушенного песка, встретил там приблизительную свинью и после по- луторочасовой беседы с ней отрекся от своих научных взглядов и ушел в глубь пустыни с тем, чтобы основать там курсы по отвинчи- ванию гвоздей. Где-то, в этой забытой богом пустынной области, скрывалась сис- тема Эф от которой пустыня получила свое имя. В свое время фрак- ция Черной Пятки возглавляемая Бруклером Съю б-ым, отрядила экспедицию для отлова этой таинственной системы, с тем, чтобы до- казать, что такой вовсе не существует. Но несмотря на педупрежде- ния, Джунглио Смака, единственного в мире специалиста по системе Эф, они напали на следы системы и углубились в поиски настолько, что сгинули совершенно. Говорят, что летающие раки до сих пор доставляют в Оккервильскую Академию Наук письма от этих искателей научной истины. Только они написаны на никому ныне неведомом древнеабруйском языке, и поэтому совершенно нечитабельны. Однажды к фонтану Лотостроф выбежал оборванный человек по имени Ослот, который во всеуслышание прокричал, что он нашел путь к до- му волшебника Эф. После этого он кинулся головой в фонтан, что положило конец его откровениям, ибо в фонтане его немедленно пог- лотило пятое измерение. От него остался лишь грязный черный боти- нок, который доселе стоит там напоминая всем о странных свойствах пустыни Эф. Пока Уинки переберал в уме все, что он знал об этой славной пустыне, сама она незаметно пошла к концу. Так что, когда он под- нял голову, намереваясь всмотреться вдаль, перед его глазами кра- совался фонтан Лотостроф. Король абессинских морей почтительно поклонился этому знаменитому памятнику эпохи 2-. Затем, повернув- шись к Уинки, поблагодарил его за приятное сопутствие и извинив- шись за неотложные дела, нырнул в фонтан. Уинки уселся в тенечке и расслабился, вознося хвалу духу дорог. Еще слава богу, что пустыня была вредна своим идеям в фокусе от- носительного времени. Теперь Уинки находился на краю пустыни ров- но за трое суток, до того, как он упал в мутную воду реки Оккер- виль. А это значит Миранда (он ни на секунду не забывал своих обещаний) придет на погост послезавтра вечером. Торопиться пока некуда, поэтому он медленно вытянул ноги, ощущая в каждом мускуле приятную пустоту. Четверо суток пути это не сахар. Подставив под вылетевшую из сумки сигарету руку, он небрежно закурил, сказавши только: - Лапонька, скажи лучше, который час? Этого небрежного вопроса вполне хватило, и страшный мохнатый монстр, готовившийся было к прыжку, ошеломленно фыркнул и отце- пился от фонтанного барельефа, тяжело рухнув на песок рядом с Уинком. Они помолчали. Затем монстр смущенно пробормотал: - Ну откуда же мне было знать, что ты из этих? Помолчав еще и вдруг зардевшись так, что даже шерсть его приня- ла розовый оттенок, о как-то очень неловко поднялся и сказал в сторону: - Ну, я пошел. - Постой, старик,- подал реплику Уинки почему-то голосом сугубо положительного кинематографического героя середины шестидесятых годов. Но если ты, о читатель, считаешь себя знатоком актеров... ... Он вышел оттуда с сильной головной болью. Но, к несчастью, од- ной головной болью дело не кончилось. Время от времени воспомина- ния пробуждались в нем и он сам, испытывая некоторую неловкость, начинал очень положительно хрипеть, петь странные песни, в кото- рых на протяжении 2-3 аккордов, Люта успевает залесть на горы, с них упасть или совершить какое-нибудь аналогичное по осмысленнос- ти действо, а в особо затруднительных случаях, хрипанув как де- сять авторов вместе взятых, он говорил: "Не трухай, старик, еще не вечер". Надо признаться, обычно на людей или не людей, наивных и молодых это производит потрясающее впечатление. Но на этом способности Уинка не кончались, он еще много чего умел: устало интеллигентно прикуривать, как молодой ученый, изме- рять человека взглядом, если нужно показывать при этом всю глуби- ну его морального падения, как юноша, обдумывающий чутье, прини- мать настороженно-скучающий вид, сквозь который проглядывает го- товность дать бой всему нехорошему, что только появится в преде- лах достижимости, как сотрудник кое-чего. Еще много всяких вещей умел Уинки, но поскольку общеизвестно, что совершенный кинематограф совершенно не в состоянии создать что-либо похожее на произведение искусства и вообще кино явление упадническое. А единственный неплохой кадр, когда-либо проециро- вавшийся на экран, входил в самую первую ленту братьев Люмьер, не считая 2-3 кадров, которые были вырезаны в фильме, сами знаете каком, сами знаете когда. Я боюсь, о читатель, что тебе не непон- равился бы этот талант Уинки. Но, рискуя не угодить, я все же те- бе о нем, о всемилостивейший читатель ибо правда повествования для меня дороже твоего одобрения или неодобрения. Итак, Уинки переключился на тон сильного мужчины, при этом со- вершенно покорил его неопытного и застенчивого собеседника. Ока- залось его зовут Вепрь Девственник, что он по натуре гуманен и мягок, а нападать на похожих ему приходится, чтобы закалить свой характер. - Понимаешь, Уинки, нельзя мне с таким характером, совсеем он у меня не мужской, робок я больно, стесняюсь. Уинки не стал настаивать на дальнейших разъяснениях. Он лгал и без того, что это лохматое чудовище с душой художника по уши влюблено в одну ветренную особу, живущую скрытой абессинией. Зо- вут эту красавицу Рыба, Растущая Внутрь Себя. И неумелый в сер- дечных делах Вепрь, вот уже не один век добивается ее благосклон- ности. Да, Уинки знал кое-что в воспитательных целях, так что когда из фонтана высунулась клешня с письмом, Вепрь уже знал, что закалять характер можно не только сваливаясь на голову усталым путникам. Попутно он прослушал надзирательную лекцию о том, как нужно себя вести. Клешня его проскрежетала: - Письмо для этого, ну как его, ну это... Вепря Изденственного. Обезумевший от счастья Вепрь схватил письмо со штампом скрыто- абессинского оффиса. Воспитательная часть была на этом закончена и Уинки, уставший до последнего предела, задремал. ГЛАВА 10 Сны снятся всем: юному органисту с заплетенной косичкой, черной как смоль головкой, видится по ночам Хаммонд С., на клавишах ко- торого маленькие омерсончики гоняются за маленькими куперенчика- ми, тех и других подстерегает педаль, плотоядно щелкая переключа- телями. Одинокий бородатый инженер грезит о дрессированных штек- керах и (в снах возможно все) о неиспорченном аппарате. Еще в чьих-то розовых снах поп-фаны, подстриженные под нуль, сидят на скамейках в парках культуры и отдыха, и, лузгая семечки, слушают песни народностей севера, исполняемые Клавдией Шульженко. Даже старику ван Оксенбашу приснилось однажды, как он проводит первую брачную ночь с трактором Кировец-700. Поэтому с нашей стороны бу- дет непозволительным заявить, что юношам, кончившим начальный курс чудес и прошедшим практику среди каменных столбов Герватцера и Буга, тоже могут сниться сны. Мы покинули его в тот момент, когда он устало уронил голову на грудь и задремал, утомленный тяжелей дорогой. Последуем же за ним дальше, в глубины подсознания с тем, чтобы как можно полнее уяс- нить, зачем мы описываем жизнь Уинкля вот уже на протяжении девя- ти глав нашего запутанного романа и намереваемся заниматься этим и дальше. И хоть говорят, что сны являются лишь искажением дей- ствительности, однако же, весьма часто Уинковы сны имели местом действия какой-то странный красивый город, который иногда стано- вится невероятно похож на первую любовь. И пусть нам не понять логику Уинковых снов, пусть действия в них нам покажутся невразу- мительными, бессмысленными, что ж, это только сны, кто знает, ка- кая правда заключена в них. СОН Первый Из-за левого плеча доносилось тиканье часов. Они были двухэтаж- ными, с окном на каждом этаже. Циферблат второго этажа казался мертвым, никому непонятным символом. В то время, как шевелящийся в первом этаже маятника кусок зубчатого колеса жили сейчас в нас- тоящем мгновении, хотя и механической, жизнью. Оглянуться на них было приятно. Чем-то напоминала эта картина море времени в одном очень красивом фильме. Фильм - это длинная целлулоидная лента, на каждом сантиметре которой нанесены картинки и черная кривая сбоку. Если протянуть ленту через специальный аппарат, то картинки будет вполне члено- раздельно двигаться, а черная кривая привратиться слова и музыку. По идее, это должно производить на тех, кто смотрит и слушает, определенное впечатление. Когда они вышли под холодный дождь (дождь был еще и со снегом), так что Тартусское шоссе, вылезавшее из-за кинотеатра, с отвеча- ющим духу дня названием "Эхо", было мокро, слякотно, а трамваи проезжали с грязно-белым верхом (еще дул очень мерзкий ветер), стало ясно, что музыка никогда не кончится. Это ничего, что побеленский чернобородый человек, всегда отсту- кивающий на чем попало биение музыки, горящей внутри него, чело- век, с которого мы начали строить наш новый мир, шел другой доро- гой. Мы переживаем и то, что некому больше, не замечая окружающе- го, сидя на краешке тротуара, осиливать премудрости второго голо- са в эпоху, отпечатанных нотах "Битлз", после этого в мохнатой серо-голубой сумке ждет своего часа. Больше схватываться в неравной битве с клавишами, даже спинами, отчитываться за такты, не переживаем, нас двое, нас может быть больше Музыка никогда не кончится, поэтому кто-то из нас встал на колени перед синим с разноцветными зигзагами поверху листом, прикрепленным с другой стороны забрызганного стекла. Показалось, что там в маленьком желтом силуете подводной лодки есть кто-то, кто помнит о нас, и верит, что пламя никогда не погаснет. Стол передо мной завален бумагами, окно открыто настежь. Тремя этажами ниже подъехал прямоугольный индиго-желтый автобус, при виде которого некому больше кричать, пугая случайных прохожих: "С шестого раза ведь не сядем!" Некому так некому. Ведь все равно за окном огромные зеленые деревья и голубоватое городское небо, и воздух на вкус все такой же, с майской чуть-чуть горчинкой, а бу- маги и беломора хватит до конца дня. Часы на стенке за левым плечом остановились, меня больше нечего не связывает с мирным течением реки времени. Нас двое: я и веч- ный, как первая влюбленность камня, Смольный собор, справа за ок- ном. В твоем дне лихорадочного остуживания секунды отбивают че- го-то. Что это было, а? СОН Третий Микрофон выглядел слишком неустойчиво, он опять порадовался, что вовремя поставил на свою любимую гитару пьезокристалл, теперь можно петь, не думая о том, что гитару не будет слышно. струны вздрогнули под сжатыми пальцами, было слышно, как из этого каса- ния рождаются высокие чистые звуки. Они с гитарой понимали друг друга, как любовники, прожившие вместе и дожди и солнце. "Ни одна женщина не умеет любить" - подумал он вскользь и повернулся к фортепиано. Снизу, из зала не было слышно, что он сказал тому, кто, словно падший ангел, касаясь клавиш распущенными черными во- лосами, озабоченно возился с непослушной стойкой, но руки его, даже во время разговора, гладили струны короткими, едва уловимыми движениями. Потом левая рука приникла к грифу, а пальцы правой рубанули по струнам, и уже начав петь, он впервые посмотрел в зал поверх микрофона, как поверх прицела. Лиц он не видел. Как река, чувствовал течение своего голоса и прикосновение берегов. Песня представлялась ему в тот момент живым существом, девушкой, идущей по напряженному канату, напряженная под холодным дыханием наце- ленным на нее глаз. Она защищена лишь сознанием своей беды, толь- ко это искренняя и жаркая любовь делает ее недосягаемой для слов и насмешек. Голоса сплетались в какой-то неистовой пляске. Руки, бьющие струны, словно очерчивали бьющееся тело и кружева старинным узо- ром рисовали развевающиеся по ветру волосы на высоком голубом не- бе, и бледно - розовое знамя любви. Они летели над холодной пус- тыней зала, как упокойный крик рук, обреченный на смерть завтраш- ним днем, прекрасный в своем последним забытьи. Ты помнишь смятую лаской траву? Помнишь теплый, как парное мо- локо, асфальт под босыми ногами? Помнишь? Так пел он, хотя слова пели о другом. Песня о ночном прощальном прощальном ветре. Я по- дымалась девушкой, идущей по пояс в лунной дорожке. И смех просто так, и пульс Финского залива под руками. Он пел. Последний всплеск гитары был, как всплеск волны. И защищенный от непонима- ния зала, так же как и защищенный от их мимолетной любви, он опять недоверчиво покачал ненадежную стойку и сдвинув гитару на бок, нагнулся, поднимая похожий на камышинку противовес. Только против одного но не бвл защищен, где в конце зала безошибочно выбранное освещение выхватило, как алмаз из песка. Черная тень, сразившегося и сбившегося к плечам, побледневшим золотом, сладко опершись о стену, смеялась с кем-то, даже не смотря в их сторону. Гитара заворчала в его руках. Когда он опомнился и улыбнулся че- ресчур широко, сказав что-то пианисту, они засмеялись, только пальцы его все гладили и гладили гриф, словно внезапно ослепли. ГЛАВА 11 А эта глава выйдет совсем короткой потому, наверное, что много листов и исписал, пытаясь описать, что случилось, когда Уинкль проснулся. Ничего из этого не вышло. Встреча сразу двух хороших людей оказалось мне не под силу. Произошло собственно вот что: Проснулся он и увидел, что толпа, заросшая мхом и подкосячной пылью, преследует сбежавших от них вшей, ибо без вшей, ей, толпе, как-то не по кайфу и жизнь не в жизнь. Тут появляется некий чело- век, Ходж Подж его зовут, объясняет Уинку что и почему. Это он ведет Уинки в некое место, место называемое Аю. Там все работают, ибо любят делать свое дело: музыку, краски, всякие науки, что ко- му угодно. Должно было бы еще следовать долгое безумное занимательное опи- сание Уинковых с Ходжем Поджем странствий по лабиринтам Аю, но это я тоже опустил, ибо на бумаге все вышло скучнее, чем на самом деле. Вообще-то еще много чего должно произойти: встреча с Миран- дой, обернувшейся в самом неожиданном и приятным образом и визит в замок Роудер На, совокупно с историей графа Диффузора и еще кое-что. И самое нравоучительное и героическое путешествие Уинка в хижину волшебника Эф где на самом деле ничего нет, кроме кучи грязного тряпья. Но я это лучше поведаю за чашкой хорошего чая, так что не будем забегать вперед. Значит шли они, шли, а потом Ходж открыл дверь... ГЛАВА 12 Когда же он открыл дверь, отступать было поздно. Перед ним в путанице смешанного со снегом ветра, открылась бесконечность, площадь или поле, пустое и плоское до отсутствия горизонта, толь- ко ночь и снег. В это время он шел один, сосредоточась на том, как удобнее открыть глаза от колющего снежного вихря и голос, за- говоривший справа от него, сначала не удивил: - Поэтому люди и становятся поэтами, собственная жизнь вдруг оказывается мала. Изо дня в день одни и те же стены, друзья, сло- ва. Ничего не меняется, даже неожиданности приходится планировать самому. А ведь невыносимо скучно знать, что утром проснешься са- мим собой и ничего не сделать, чтобы к вечеру измениться. Ты на- чинаешь писать стихи, пытаешься сказать о мире в тот момент про- буждения. И твоя сигарета пахнет как трава, давно прожитым ка- ким-то июльском утром. Но это длится мгновение много-два. Но сло- ва не удерживают этого, и умерев на чистом листе, теряют един- свенность произнесения. Единственное только здесь и только сей- час, прожитое дважды скучно. Следующая страсть-музыка. Там осмыс- ленно все окружающее, только поющие с тобой строки естественны и искренни. Испытываемое тем, кто поет не имеет аналогов в реаль- ности. Встроившись, перебираемых тобой струн... ... Содержание Глава 1 ..................................................... 1 Глава 2 ..................................................... 4 Фрагмент 2 .................................................. 5 Фрагмент 5 .................................................. 6 Глава 4 ..................................................... 10 Глава 5 ..................................................... 12 Глава 6 ..................................................... 14 Глава 7 ..................................................... 18 Глава 8 ..................................................... 22 Глава 9 ..................................................... 24 Глава 10 .................................................... 28 СОН Первый .................................................. 28 СОН Третий .................................................. 29 Глава 11 .................................................... 29 Глава 12 .................................................... 30 Содержание .................................................. 31